Это сродни мазохизму, наверное; я не могу без тебя, и с тобой – знаю, что скоро все кончится, ты надолго пропадешь, я всякий раз боюсь, что  теперь навсегда; я с таким трудом себя потом собираю, по кусочкам, клочкам, молекулам;  всякий раз решаю – все, хватит, не могу больше, никогда больше, живи своей жизнью и не рви мою душу… Но, видно, так вот странно устроена моя душа, что когда ее не рвешь ты, она сама так и норовит порваться – я не могу без тебя.

Это еще более похоже на ломку, когда сначала счастье невообразимых масштабов, несуществующие цвета, космос, наркотическое опьянение, а затем – логичная расплата, все умерли, цветов не существует, а звуки придуманы ради пытки.  И после – нормальная серая жизнь, завязка, лед и вата. И тщательно запрятанная  от себя надежда на следующую дозу.

И ты муза, угу. Все мои тексты, вынесенные и спрятанные, продаваемые и никому не нужные – это все ты. Все мое время – твое, вся моя жизнь – с тобой, все мои сны – о тебе. Как хорошо я тебя придумала, да? Как … реально.

Пару дней назад я прочла вот это.

Интересная тема, приятный стиль – мне очень нравится, как пишет Марта. Прочла и позабыла бы, если бы не…

Тема-то статьи меня касается вот просто напрямую.

Я одиночка, и не сплю с кем-то раз в неделю. И раз в две недели. Мне понадобилось некоторое время и подсчеты на пальцах, чтобы вспомнить, когда у меня вообще был секс.

Но я, наивная, полагала, что это касается только меня. 

Не пойму, чью жизнь я сейчас живу. Чужую чью-то. Или совсем не живу?

Автомат. Робот. Качественно выполняю все запрограммированные функции. Некоторые – даже сверх программы.

Ничего не чувствую.

Ни о чем не думаю.

Все как сквозь вату. И безо всяких на то лекарств. Первые дни были какие-то таблетки, просто иначе спать не могла совсем. Сейчас сплю, самостоятельно. Правда, очень мало, может, от этого и состояние отупения?

Дважды сквозь ватную баррикаду прорвались краткосрочные истерики, ничего, кроме отвращения к себе и стыда какого-то не принесшие.

Я бесчувственное чудовище?

Ухитряюсь поддерживать светские беседы. Немного неясно, как именно, ведь ничего не слышу, однако невпопад отвечаю крайне редко.

Никого не убила. Это реальный подвиг, никем, к сожалению, не оцененный. А ведь агрессия была чудовищная, смотреть на людей боялась, казалось, взгляд как напалм все сожжет.

И ни мальчика не будет, ни девочки…

Утром, еще не проснувшись окончательно, ты чувствуешь его. Полусонный, расслабленный, теплый, проводит он губами по твоей спине, шее, полуприкрытым векам.

Ласка волной омывает тебя, ты тянешься за ней, раскрываешься. Нежность?

Безумная ночь, искрящееся шампанское, разнузданные танцы, капли абсента напоследок, снисходительная улыбка  таксиста, взрывы хохота на заднем сиденье, а на улице вдруг дождь, ливень, две вымокшие тени, бегущие к подъезду, ключ, выпадающий из дрожащих от нетерпения рук, поспешно сброшенная одежда на полу в прихожей и неразрывное сплетение в одно тело. Страсть?

Боль, расколовшая виски, круги под глазами, гневные фразы, звон разбитого стакана. Хлопнувшая дверь, слезы, неразбавленный мартини.

Снова дверь, мороженое и - откуда ночью-то?- крохотный букетик подснежников.

Прости меня, нет, это ты прости, я люблю тебя, ты снова путаешь – это я люблю тебя, счастье мое, счастье…Любовь?

Ты не готов, я понимаю, да-да…

Мне очень…странно все, вокруг сплошные дети и коляски, и весна невозможно зеленая, и розовые такие пяточки приснились…

Контракты, проекты, и пожить для себя…

И не дать ему себе шанса даже подумать о том, чтобы быть.

Не быть. Вернуться обратно в туманное небытие, и к чему были это Нежность, Страсть, Любовь?

Не будет ни мальчика, ни девочки…

muramur

Вспомнилось.

Январь,1985 год.

Снега тогда выпало невероятное количество, окна первых этажей оторопело выглядывали из-под сугробов. Мы с соседским мальчиком строили крепость, а скорее – рыли катакомбы в этом внезапно случившемся зимнем раю. Посреди какого-то особо заковыристого окопа он вдруг обнял меня и поцеловал в щеку. Давно уж нет того двора, и имя мальчика стерлось из памяти, но ярко помнится ощущение вспыхнувшей под морозным румянцем щеки.

Декабрь,1994 год.

Проводы в армию.

Забыв о повестке вечера, родственники и прочие провожающие пляшут и поют, а мы тихонько сбегаем, никем не замеченные, и до утра гуляем по заснеженным улицам, и неотрывно, до боли целуемся, и я тебя люблю, и я тебя никому не отдам, и я дождусь тебя… И снег, огромные пушистые хлопья в свете фонарей.

Февраль, 2002 год.

Я иду домой с УЗИ, мне только что сказали, что у меня будет красивый, здоровый, самый чудесный на свете …сын.

Я иду через заснеженный парк, одна, с восьмимесячным животом наперевес – и плачу. Оттого, что все восемь месяцев убежденно беседовала с  дочей, оттого, что он есть у меня, мой любимый ребенок, оттого, что так непереносимо красиво вокруг, этот парк, эти сказочно-белые деревья, этот снег, падающий на мои слезы и стекающий по щекам…Я плачу, сын стучит пяткой под ребра, а снег идет, идет.

Ноябрь, 2004 год.

Хмурое небо. Заплаканные лица. «Попрощайся же с ним!» Нет, не буду, я не верю, это не он. Мерзлые комья земли так громко стучат. Невысокий холмик, и заплаканные лица отворачиваются, и молчание уходит. И все уходят. Оставляют тебя одного, в этой замерзшей земле, в этом незнакомом месте.

«Ему же холодно, холодно!» Пойдем-пойдем, уводят, нет, это не истерика, я же даже не плачу, просто ему там холодно, и он один.

Скупые ноябрьские снежинки падают все быстрей, их все больше, и уже скоро тебе не будет так холодно, снег согреет тебя.

Знаешь, когда «плохо», совсем не хочется страдать. Так, как это любишь ты – изящно сползти по стене и пить водку с горла.

Знаешь, когда «плохо» - это ничего, это нормально. Это не беда. Беда – это когда кто-то близкий умер. Или очень болен. А «плохо» - это ничего. Это нормально.

Знаешь, эти твои «творческие фиаско» - это даже не «плохо». Это комично, особенно когда ты так артистично страдаешь и красиво пьешь водку с горла.

Знаешь, «плохо» - это… холодно. «Плохо» - лежать рядом с ним, еще вчера - еще всегда - родным – и мерзнуть. Еще чувствовать всей кожей источаемое им тепло, еще ощущать ворочающуюся в тебе нежность, еще отказываться признать поражение, твое, его, позволяя его ресницам трепетать на твоей щеке, позволяя своим губам касаться его кожи…Еще быть. И знать, чувствовать, что уже нет. Нас – нет.

«Плохо» – это когда еще больно, но уже не очень. Еще жаль, но уже не слишком. Еще вместе, но уже каждый греется своим теплом. Пока бестолково, пытаясь по привычке забраться друг к другу под ключицы, найти этот казавшийся неиссякаемым канал нежности, но канал этот закрыт, а остаточные ласки так скупы, так экономны, остывающие мы бережем свое тепло. И не греют ни ресницы эти, ни губы. И носы холодны, и руки. Холодно, холодно.

Это – «плохо», детка.

А ты, на время выпавший из своего нарядного мирка, задымивший всю кухню изысканно-депрессивным дымом – пей свою водку. Не надо тебе знать про «плохо». И уж подавно – избавь тебя Бог от беды.